Принцесса Ивонна

    Performance: Princess Ivona (2011)


Татьяна Козловская
1 July 2012 15:41
С огорчением не нашла в репертуаре 2012-2013 гг. спектакля "Принцесса Ивонна". Скажите пожалуйста, он снят с репертуара?
Антон Прохоров ()
5 July 2012 15:01
Добрый день, Татьяна!
По результатам совещания о репертуаре на будущий сезон принято решение о «консервации» спектакля «Принцесса Ивонна». Предполагается, что спектакль будет восстановлен на новой строящейся малой сцене театра.
Наталья Азарова
8 June 2012 00:16
Спасибо большое за спектакль!Марии Бердинских особое огромное спасибо! Я все еще под впечатлением!Как можно так талантливо,замечательно сыграть роль без слов практически,чтобы и мимика и жесты и все все отражала чувства этого персонажа! Браво,Мария Бердинских! Остальным актерам этого спектакля большое спасибо!Это было восхитительно!
Юлия Фролова
5 January 2012 23:55
Сегодня впервые были в театре Вахтангова, спектакль "Принцесса Ивонна". Выбирая спектакль, смотришь в составе на актеров, которых хочешь увидеть, наверное которых знаешь. Состав был не совсем тот, что ждала, но принцесса в лице МАШИ БЕРДИНСКИХ превзошла все ожидания - девочка-Талантище с большой буквы. Все актеры шикарно исполнили свои роли. Спасибо огромное за полученное удовольствие от спектакля!!!!!
Леонид Сержан
8 December 2011 17:22
Принцесса Ивонна оказалась для меня не только не рядовым спектаклем, но ЗНАКОВЫМ событием нашей жизни - не только театральной: я увидел, что наш театр (не просто Вахтанговский, а вообще - российский театр)способен поднять такой важный пласт социо-культурной проблематики как христианская рефлексия в формах современной драматургии, о чём и написал в "Татьянин день" - Интернет-газету нашего прихода, а кто-то из доброхотов переслал эту "квази-рецензию" на форум театра Вахтангова. Несмотря на то, что тогда, в феврале, сайт театра сломался и уродовал любые тексты, этот "нечитабельный" пост вызвал мини-полемику: в основном - вокруг темы ЕСТЬ ЛИ В РУССКОЙ ДРАМАТУРГИИ СЕРЬЁЗНАЯ ХРИСТИАНСКАЯ РЕФЛЕКСИЯ И СПОСОБЕН ЛИ РУССКИЙ ТЕАТР ВЫРАЗИТЬ ЕЁ СОВРЕМЕННЫМ СЦЕНИЧЕСКИМ ЯЗЫКОМ.Частично спор перешёл на мою почту: друзья опознали меня "по когтям". Мне пришлось отвечать, а подчас и огрызаться... Вследствие чего текст разросся побочными темами. Тем временем сайт тоже "огрызался": корёжил тексты и т.п. Поскольку теперь произошёл технологический Ренессанс форума, я снова помещаю на нём свой пост, предоставляя медиаторам право отрубать от него всё лишнее.
Belami

СВЯТАЯ ЮРОДИВАЯ НА СЦЕНЕ ТЕАТРА

Я никогда не писал ничего ни в какие форумы, но в моей жизни произошло, по житейским меркам, маленькое, быть может, событие, но такое, которым я не могу не поделиться, - пусть сбивчиво, сумбурно, в чем-то, может быть, ошибочно, но вот – «не могу промолчать»… (Напоминаю, что первый вариант этой «квази-рецензии» появился на форуме вскоре после премьеры в искорёженном виде – какой-то технический сбой корёжил тексты, а потом я уехал и вернулся как раз к технологически обновлённому сайту и обновляю текст)

Случайно, на святках (дело было в феврале или марте с.г.), пошли мы с женой на «какую-то» комедию: она заказала билеты по Интернету на «какую-то» там «Принцессу Ивонну». У меня был свободный вечер, и мы поехали в театр им. Вахтангова. Думали – посмеёмся немножко: небось, какая-нибудь лёгкая французская «ржачка», как сейчас в моде в наших театрах, а особенно – в антрепризах (сам я – переводчик, и знаю, о чём говорю).

И вдруг… Очень скоро стало ясно, что это – такая же комедия, как «Чайка»: ведь именно так назвал Чехов свою пьесу, в которой люди страдают, потому что ищут и не находят любви – в себе, в других, в мироздании, а по сути – ищут Бога, свой путь к нему, подчас даже не подозревая этого, а мальчишка Треплёв кончает с собой – от Богооставленности, точнее – от того, что… Дальше – не буду: это очень далеко нас заведёт от «Принцессы Ивонны» (хотя на старости лет я начинаю понимать, как важно проверять «на Чехове», на близости к нему, человечность драматургии, а точнее – на близости ко Христу, к тому Христу, к которому всю жизнь шёл Чехов, даже многократно отрекаясь от Него, по интеллигентской инерции, но мучаясь своим неверием …).

Так вот, это был, оказывается, второй спектакль (после премьерного, накануне). Фамилия польского автора, Витольда Гомбровича, ничего нам не говорила. Что-то шевельнулось в сознании, когда выяснилось (по программке), что «Принцесса» написана в 1938 г., то есть всего за год до того, как на весь мир и на нас обрушилась страшная катастрофа, кара Божия: плоды озверения и одичания великого немецкого народа (который, правда, не сумел превзойти, по масштабам, нашего российского озверения, но зато после войны нашёл в себе силы преодолеть в себе зверя, а мы в себе, пока, - не находим), когда всё началось с Польши и когда такое тонкое, такое точное ощущение истины и заблуждения, как в этой пьесе, когда мы видим, как легко обидеть человека и как это страшно, просто обижая другого, убить в себе человека и Бога, и как это страшно, когда вдруг осознаёшь, что все эти движения души, обнажённые Гомбровичем, потом сгорят в пламени войны: в этой войне будет не до тонкостей!

В программке писалось, что пьеса была поставлена в Варшаве только «в начале 50-х гг.», вряд ли – на академической сцене, наверно - в каком-нибудь студенческом театрике и скорее всего – после смерти упыря-Сталина: ведь Польша была, как говорили у нас тогда, «самым весёлым бараком в нашем соцконцлагере», и поляки позволяли себе кое-какие вольности, недопустимые у нас, в «главном бараке».

Когда я очень быстро раскусил, что эта пьеса – о пути человека к Богу, то мельком подумалось на ходу (а в основном осмыслилось после спектакля: там думать не успеваешь): какое счастье, что я увидел всё это богатство мыслей и чувств ПОСЛЕ своего воцерковления в 90-е гг., после того, как в Татьянин день 1995 г., стоя на морозе во дворе журфака, вместе с другими пел, вернее подпевал акафист св. Татьяне... Наверно и без того давнего события я бы в сегодняшнем спектакле многое и понял БЫ, и вспомнил БЫ, и связал бы одно с другим, но то, что я увидел и пережил в этот вечер в зрительном зале, где все мы были больше, чем зрители, я увидел бы и пережил бы не так. ТАКОЕ погружение в омут страстей, прозрений, метаний, мучений, грехопадений, просветлений людской души, взыскующей Спасения, Спасителя, которое дал нам испытать Гомбрович, даёт только опыт воцерковления, только он позволяет увидеть свет в конце тоннеля. ОДНОЙ душе это не под силу! Церковь обостряет наши чувства, пробуждает от духовной дремоты, от рутины, в которой мы так уютно устраиваемся, отгородившись от мира и от мира Христа.

Конечно, самое высокое искусство не заменит нам Церковь, но истинно христианское искусство (иначе я не могу назвать увиденное и пережитое, и как редко встречаем мы его в современной жизни!) тоже указывает нам путь к церковной ограде. И какое счастье увидеть это на сцене, пережить прозрение вот этого героя и вот этого – как своё!.. И – падение вот этого героя и вон того на пути к истине тоже – как своё!..

Я не хочу долго рассказывать о спектакле, главное здесь – те «чувства добрые», которые он в нас пробуждает. Сюжет – простенький: в некотором царстве-государстве появляется маленькое (маленькое ли?), несчастное (несчастное ли?), забитое (забитое ли?), убогое (убогое ли?), больное (больное ли?) существо – девочка-подросток, по сути своей (и в самом высоком смысле) – юродивая, по симптоматике – даун, или почти даун. Это существо, пользуясь нашим медико-правовым термином, - «с ограниченными возможностями»: оно способно только (только лишь?) любить и страдать, любить и СОстрадать. Но, оказывается, как много ей этим дано! Дано кем! Понятно, кем. Мир создан ЛЮБОВЬЮ Господа к своему творению и к твари человеческой, любовью Отца, пославшего к нам Спасителя рода человеческого…

Взбалмошный принц, – наследник трона, – объявляет её своей невестой, из прихоти, чтобы взбесить мамочку и папочку, но больше – чтобы поиздеваться над бедняжкой, вовлекая в эту весёлую игру своё окружение. Да не тут-то было! Оказывается, что это хрупкое существо – несокрушимая скала: об неё не только разбиваются все волны ненависти, но эта девочка начинает, самим фактом своего присутствия, преобразовывать мир…Такова сила Любви. Если она нам дана…

То обстоятельство, что потом в этом спектакле те, кто устыдился своего греха, устыдился самого себя, своей жестокости, своей слабости и пытается остановить неотвратимое – гибель ангела, посланного с небес, то, что эти люди силою обстоятельств всё равно потом оказываются пособниками греха – не самое главное. Главное – то, что остаётся в наших сердцах: гибель ангела – не его поражение, а его победа над нашей слабостью, над тем, как мало в нас ПОКА Любви. Значит, как говорится, нам «есть над чем работать». Ведь и Христа тоже предали в последнюю минуту самые близкие к нему люди. Но разве смерть на кресте была Его поражением? Главное – Он не предал нас и любит нас такими, какие мы есть. Ведь он любовью вернул апостолам, - апостолам, предавшим его, разбежавшимся с Голгофы или не дошедшим до неё, силу вернуться на путь истины, пойти Его путём и пройти его до конца.

Кстати, я потом по-новому взглянул на отношение к так называемым «слабоумным» в старой русской деревне, в Подмосковье после войны: их не только жалели, но ценили в них почти ангельскую чистоту, их близость к небу. Тут неслучайно слово «блаженный»: знакомый психиатр сказал мне: «Ты знаешь, дауны – сущие ангелы! В них нет злобы ни на грош, они тебе рады всегда». Я не знал этого – век живи, век учись!

Театр Вахтангова… Какое это счастье – снова увидеть, услышать давно забытое, пережитое в этом театре времён его славы (славы, которая, слава Богу, возвращается), испытать чувство единения со сценой, вспомнить, что театр (вообще) – огромное увеличительное стекло для слова, жеста, цвета, звука (в кино – совсем другое!), увидеть, как всё это возрождается, что возрождается, после дрязг и упадка, то, с чего рождался театр Вахтангова – театр праздника, что семена, посеянные тогда, в 1918 г. возвращаются сейчас сторицей! Причём в этом спектакле это – не форма ради формы, а подчинено великой цели: вернуть Человеку его достоинство и его смирение перед лицом Бога. При всех кажущихся экстравагантностях постановки Мирзоева, где в «одном флаконе» - чуть ли не театр Кабуки, и чуть ли не пекинская опера, и психологическая драма, и Станиславский, и театр абсурда, и подлинные страсти, и пародия на страсти, всё это сделано целомудренно и органично: перед нами – художественное единство, о котором поэт сказал: «И жизнь, и слёзы, и любовь».

Кстати, об абсурде. Я только что упомянул театр абсурда. Напросилось модное словечко, грешен. Нет, у Гомбровича – не театр абсурда, хоть в рецензиях (я потом прочёл) вовсю пишут, что Гомбрович – абсурдист, классический абсурдист («разухабистый абсурдистский юмор», так и написал один критик: http://www.vahtangov.ru/press/articles/15210/ ). Это, мягко говоря, не совсем так: для эталонных театральных абсурдистов мир – это большая куча дерьма, а каждый из нас, в общем – кучка дерьма, мир абсурден, так как создан (если создан) идиотом для идиотов, в нём нет и не может быть смысла по определению (вспомним Бекетта, Ионеску, вспомним «В ожидании Годо» и т.д. и т.п.). Для абсурдистов в узком смысле слова мир порождён абсурдом и не может кончиться ничем другим, кроме абсурда. После «Годо» хочется только повеситься. Ну а после «Принцессы»? Ты видишь Свет, пусть даже далёкий, в конце тоннеля, но – свет! Для абсурдистов мир абсурден абсолютно, раз и навсегда, для христиан мир абсурден без Бога. Для христиан мир создан Богом для нас: чтобы мы в этом мире достигли царства Божия. Смысл нашего существования лишь в том, что мы призваны построить царство Божие – в меру нашей слабости, но с помощью Божией. Это царство не от мира сего ПОКА, - пока мы не нашли в себе силу помочь Богу… Такова, мне кажется, мысль Гомбровича: его героиня помогла грешникам, пусть на время, пусть чуть-чуть сделать маленький шажок по тернистому пути истины к царству Божию…

Для христианина мир создан не абсурдом, а любовью, движется любовью («сквозь тернии – к звёздам»), вопреки дерьму, которого в нём хватает, вопреки потокам крови, которые льются в нём сейчас. Вопреки Иродам, Неронам, Сталиным, Путиным, даже если они стоят со свечкой на Пасху, вопреки абсурду, порождённому человеческим грехом, мир идёт к Любви и Радости единения с Творцом. Таков урок, который даёт нам юродивая принцесса, созданная Гомбровичем. Причём здесь абсурд как (якобы) основа, стержень этого спектакля и творчества Гомбровича? Абсурд, абсурдизация происходящего как приём драматурга и режиссёра, как антитезис распада во имя утверждения тезиса созидания – это совсем не театр абсурда, это преодоление абсурда.

Трудно, почти невозможно представить, что слабость и греховная природа человека может быть выставлена на сцене так целомудренно и с таким вкусом, что даже когда в спектакле перед нами часто возникает грех во всей своей беспощадной обнажённости (но, конечно, - без «порнухи», как это свойственно сейчас плохому театру и делается во имя ложно понимаемой «совремённости»), то это происходит без разрушения формы, правил этики и эстетики. Со вкусом – то есть с тонким чувством меры, с точно рассчитанными акцентами, с пониманием природы театра и природы поэтического театра, где интонация не может быть всегда бытовой, хотя без неё нельзя обойтись: ведь только на фоне бытовой интонации можно услышать и оценить поэтическую, ведь только в поэтическом театре оживают, материализуются (сюжетно и словесно!) метафоры, такие, например, как «всепоглощающая любовь».

Но дело не только в мастерстве, в профессионализме режиссёра и актёров, в умении «войти в образ» или «ввести в образ», не только в том, какую музыку сочинил или подобрал, по-своему аранжировал композитор, не только в том, правильно, талантливо или гениально выстроена сценография (и музыка, и сценография – выше всякой критики), даже не только в том, насколько режиссёр подчинил ВСЁ ЭТО одной задаче, хотя это – важнейший принцип такого синкретического искусства как театр. Хоть всё это ВАЖНО – В ИСКУССТВЕ.

Дело не только и не столько в этом. Есть вещи ПОВАЖНЕЕ ИСКУССТВА. И это гениально уловил и воплотил Мирзоев. С материалом этой пьесы всё обстоит намного сложнее, хотя сформулировать эту сложность вроде бы просто: чтобы ЭТОТ спектакль удался, надо, чтобы мы все – и зрители, сидящие в зале, и актёры, которые перед нами на сцене, и невидимый нами режиссёр, и все остальные, породившие эту, я не побоюсь этого слова, мистерию, ощущали каждую секунду: «Христос посреди нас! Есть и будет!» Мы должны слышать этот камертон. Надо, чтобы в зале это ощутили даже те, кто никогда не открывал Благую весть, те, кто не знает (вроде бы), Кто посреди нас! В этой мистерии именно Он «не читки требует с актёра,/А полной гибели всерьёз». Это – то, что невозможно изобразить, удачно сыграть. ТУТ нужна вера, вера – выше той, о которой кричал Станиславский: «Не верю!» Для этого каждая актриса, каждый актёр должен был пройти свой кусочек Via dolorosa, а это невозможно без помощи Того, кто всегда с нами. Здесь нельзя было без Него вытянуть ни одну роль, даже, по роли (а может и в глубине души), восставая против Него, даже – с остервенением грешника отвергая Его! Для этого каждая роль и весь спектакль должен был стать тем, к чему Он призывает нас во всём – Исповедью, перед нами и перед Ним. Я думаю: какое счастье для актёров пережить и переживать это!

Говорю я это ещё и потому, что мне как-то пришлось увидеть другой пример – чудовищный пример высокопрофессионального воплощения на другой московской сцене незатейливой мысли: как хорошо заниматься «эти самым» мужику с мужиком! И это представил нам режиссёр, который числит себя христианином, любит об этом красиво порассуждать и т.п. Я имею в виду «Саломею», поставленную Виктюком. Человек я занятой, нетеатральный так сказать, на спектакль этот мы с женой попал тоже случайно пару лет назад. В том, что наш маэстро – «голубой» нет ни для кого никакого секрета, как нет секрета в «голубизне» Оскара Уайльда, автора «Саломеи». Голубой – так голубой, я готов политкорректно обойти этот факт личной биографии двух маэстро, если бы голубизна не становилась бы кредо, которое провозглашается со сцены, «со всех крыш», по поводу и без оного. Ведь вот что интересно: «Саломея» Уайльда – не про «это» (про что именно – это не мой вопрос), а Виктюку неймётся оглашать граду и миру «про это» по любому поводу. И вот маэстро (несомненно талантливый, даже слишком!) обрушивает на нас всю мощь техники мирового театра – от старого МХАТ'а до ещё более древней пекинской оперы (и т.д., и т.п., см. выше) – когда каждая сцена, жест, вздох, кувырок филигранно отработаны и, опять же, образуют нерасторжимое единство! Чего ж вам боле? Но единство с чем? С тем, чего не было даже у Уайльда? Впрочем, нет: единства не получилось: ложность «идеи» мстит за себя спектаклю – без стержня он рассыпается на куски.

Вот тут я остановился и засомневался: может «оно» где-то там гнездилось в недрах этой декадентской драмы, в извилинах и сердце Уайльда? Не исключаю. Ну и нечистый с ним! Пусть даже Уайльд подсознательно пытался протащить это в свою «Саломею», а Виктюк, почуяв сладкий запах, раскопал, извлёк, выставил «это» напоказ на свет божий. Для меня остаётся вопрос: во имя чего? для чего весь сыр-бор на сцене? Для того, чтобы мы почувствовали: «голубые» - тоже люди, не хуже нас. Хуже, не хуже – речь сейчас не о том (пусть этим занимается Евросовет), а о том, что «это», глубоко зарытое Уайльдом и раскопанное режиссёром, воплощено талантливо и агрессивно. Вот это зрелище Уайльда так сказать «ангельскими дориносима чиньми», вознесение его ущербности на пьедестал – поистине прискорбно. Прискорбно не только само по себе, как театрально-физиологический курьёз, как гей-парад на сцене. Тут хуже.

Прискорбно зрелище страшной власти мощного таланта: видя это «торжество муз», «пир театральных эффектов» и прочую мишуру, к сцене с букетами кидаются и седовласые театралки и юные дарования из какой-нибудь «Щуки», с визгом, утирая слёзы счастья! Ну как же, как же! Им было явлено такое служение Мельпомене, что они не заметили рогов и копыт и не почувствовали запах серы! Отшибло мозги, ослепило глаза и ослабило обоняние! Ну, да ладно…

Прискорбно ещё и другое. Подумалось и о тех мальчиках, которых Виктюк взял, как я догадываюсь, в свой театр лет 10-15 назад, наверно целый курс ГИТИС'а увёл… Что он с ними сделал за эти годы? Какую истину он им открыл? Во что превратились мальчики: в гей-парадчиков?

А что сделал и что делает Мирзоев со своими актёрами и актрисами, ведя их путём Голгофы к тому, кто сказал: «Я есть путь и истина»? Мне никто не докажет, что это прошло бесследно для вахтанговцев, переживших то, что открыл им Гомбрович в самих себе и в жизни. Я не поверю никогда, что для актёров «Принцесса» была очередным спектаклем, а не СОБЫТИЕМ, ИСПОВЕДЬЮ, ОТКРОВЕНИЕМ, из которого можно выйти только через катарсис. Да, театр и истинное искусство вообще – дело не шуточное.

Теперь – совсем о другом, о том, что, как мне кажется, неизбежно приходит на ум. Сидя в зале, захваченный спектаклем, я, конечно, не задавался вопросом, кто такой Гомбрович, - и то, что он поляк, и его фамилию я узнал только в антракте, - но мне сразу стало ясно, что для этого автора Богоприсутствие не было пустым словом, что он жил этим. Это уже потом я прочёл несколько слов в Википедии о том, где он жил, где умер, узнал, что он ощущал себя и был на самом деле гражданином мира - но когда это стало мне ясно, то подумалось: несмотря на то, Гомбрович обращался ко всему человечеству, польские корни этой пьесы, напряжённость переживания поиска Бога её персонажами, её польский аромат, - всё это дышит здесь, всё это определяется, как всёгда, «адресатом» пьесы, - польским зрителем, историческим контекстом, трагической судьбой Польши.

Так всегда бывает с истинным искусством: только глубоко русское, глубоко французское, глубоко японское и т.п. произведение искусства имеет шанс стать общечеловеческим, как возвысился над всем миром и возвысил Россию автор «Войны и мира» (при всех своих заблуждениях), как возвышается над землёй величайший из иудеев, сказавший как похвалу своему новому ученику: «Вот идёт истинный иудей!» Для этого во всемирной истории надо быть Богочеловеком, ну а в театре (и в любом серьёзном деле) – мастером, профессионалом. Впрочем, профессионализма здесь мало, важно, на какой почве он вырастает, какая почва взрастила этого драматурга и его зрителей. Не всем она дана, эта почва. На этом я остановлюсь только сейчас, в конце...

Да простят мне суровые судьи (таковые всегда найдутся), но мне кажется, что такое органичное переживание Богооставленности в формах современного искусства (в данном случае – в драматургии) возможно только в стране, где в последние века не было конфликта, вернее, не было такого яростного, многовекового конфликта между церковью и культурой, как у нас (да у нас он, пожалуй, всё ещё продолжается). Я уверен, что Гомбрович мог родиться только в стране, где университеты (а вместе с ними – риторика, изучение не только поэзии, но и поэтики на высоких образцах античности и т.п.), да и театры возникли намного раньше, чем у нас, одним словом, где культурные традиции сложились намного раньше, а, стало быть, и реформировались чаще, чем у нас (вспомним, уже в начале ХХ в., попытку диалога культуры нашего Серебряного века с нашей Церковью и чем она закончилась…). А результат различия этих двух почв - это то, что мы увидели и услышали на сцене в тот вечер: более тонкое, чем у нас, чувство каждого сюжетного поворота и сценического приёма, каждого слова, чувство веса, аромата и трагизма каждого слова, каждой паузы – того, что мастерски заложено уже в тексте, так что режиссёру и актёрам остаётся только угадать и развить это.

Более того, я думаю, что за всем этим стоят вещи более серьёзные, чем мастерство польского драматурга. Разница между Польшей и нами это, пожалуй, то, что так удачно выразил Бердяев (хотя не могу отнести себя к числу его безусловных почитателей): «Русь была крещена, но не евангелизирована». Отсюда идёт также несформированность социально значимой и серьёзной христианской рефлексии на Руси (да не в узком кругу каких-нибудь «Епархиальных ведомостей», а хотя бы в образованных кругах) – ещё тогда, когда РПЦ не была отделена от государства, ещё в ХIX в., да и в ХХ в. (хоть в ту же эпоху Серебряного века). Да по правде говоря, серьёзная религиозная философия у нас так и не состоялась (неужели можно принимать всерьёз за философию эмоции Ильина и даже Владимира Соловьёва?). А уж теперь-то, в ХХI в., на этапе вылезания из пропасти коммунатеизма, на что можно рассчитывать всерьёз? Только на Христа. А где мы?

Если я не прав, то покажите мне что-нибудь сопоставимое с «Принцессой» в русской драматургии и русском театре, сопоставимое по глубине и качеству христианской рефлексии на сцене – я буду рад «проиграть». Вот сейчас все критики и критикессы запричитали хором: Да это Шварц! Чистой воды! Пардон, при всём уважении к великому Шварцу с этим трудно согласиться, по крайней мере на уровне того текста, как говорят сейчас того «дискурса», который был издан в совковое время и дошёл до сцены: у Шварца нет фигуры Христа и христианского подвижника, хоть я и допускаю, что в потаённых мыслях, в черновиках может что-то и было (я не шварцевед, хотя с удовольствием стал бы им, да уже поздно). Но вот в тексте, в дискурсе Шварца христианской рефлексии нет и по-моему не было! Какой же это инфантилизм со стороны наших критикесс – хвататься за внешние признаки, сюжетные повороты, лишь бы привязать что-то новое к родному, к знакомому до боли! Или – к знакомому западному «формату» (например, - к абсурдизму).

Для меня сейчас важнее то, что эта очередная, но поистине историческая встреча традиций великого русского театра (не только театра Вахтангова, а нашего театра вообще) и мало нам знакомой польской драматургии преподнесла нам такой удивительный подарок. И ещё – эта встреча освежила чувство того, что и поляки, и мы – христиане; мысль, конечно, далеко неоригинальная, но вот почему-то, с НАШЕГО почти общего православного согласия, так обожает наше начальство унижать этих «нехристей» то – грузин, то – поляков. И хоть и погибший Качиньский и жующий галстук Саакашвили не вызывают у меня симпатий (в лучшем случае – жалость), при чём здесь эти христианские народы? Да, господа, мы – христиане, хоть крестимся по-разному, хоть литургия у нас, вроде, слишком затянута (создавалась очень давно для безграмотного народа, да так и дожила до ХХI в.), а у католиков, на мой взгляд, – слишком укорочена (сейчас). Ну и что? Важнее всего то, что у нас общая система ценностей, что мы – братья во Христе, хоть наш самый санитарный врач Онищенко, чуть Кремлю что-нибудь не по нутру в политике Варшавы, запрещает почему-то польское мясо. Все эти дёрганья, в том числе – «геополитические», от недовоспитанности, инфантилизма, какого-то подросткового сознания нашего начальства, которое так любит изображать из себя правоверных-православных христиан, так умильно держит свечки на Пасху, но нарушает, чуть ли не ежедневно, чуть не весь Декалог, а уж о Христовых заповедях и говорить не приходится!

Да и не только в театре мы можем почувствовать, что нам есть чему учиться у Польши. Вспомним, что, при всём трагизме наших отношений с этой страной, оставлявших, подчас, кровавый след, даже наша Православная Церковь извлекла в своё время, немалую пользу из самого факта присутствия Польши на ближнем европейском пространстве. Ведь наша Славяно-греко-латинская академия появилась в Москве ПОСЛЕ киевской, той самой, что была основана не без помощи, не без влияния, без программ польского духовного образования. Ведь вот почему, в XVI-XVII-XVIII вв. (если не ошибаюсь) за неимением собственного образованного духовенства, мы охотно призывали и ставили на должности высоких церковных иерархов – выпускников той самой киевской Славяно-греко-латинской академии… И отсутствие этой образованности и отставание от глубины проникновения в суть христова учения другими народами до сих пор, даже в ХХI в. явно ощущаются не только в практическом, бытовом православии, но в культуре вообще и в искусстве, в том числе – сценическом.

Да мы должны помнить, кому и чем мы обязаны, тогда и будет больше любви и в наших сердцах и в мире вообще, тем более что он сейчас так уменьшился по масштабам! Христианская любовь к ближнему (подчас такому далёкому от нас!), на которой зиждется достоинство христианина, покоится на многом – всего не перечислить. Но одна из её основ – покаяние, покоящееся на смирении, на сознании своего несовершенства. Ах, как мы любим тыкать полякам в нос Гришку Отрепьева и разорение Москвы, и всея Руси, и смуту и т.д., забывая, что и мы не такие уж белые и пушистые! До сих пор даже близкие мне люди тычут мне в нос этого ополяченного Гришку Отрепьева и всё это нашествие, -стоит меня заподозрить в излишней «полонофилии».

Простите, а сколько русских переходило на сторону и первого самозванца, и второго? А наши русские казаки, любимым занятием которых в то смутное время было переметнуться то на эту сторону, то на ту, лишь бы пограбить соотечественников? (Впрочем в те времена они не чувствовали себя соотечественниками). А братские украинские запорожские казаки (воспетые Гоголем), которые с поляками брали Кремль, а потом с ними же обороняли его от русских войск примерно в те же времена, что и эпоха «Тараса Бульбы»?

А три (может и больше) мега-кровопускания, которые наши доблестные войска с удовольствием устраивали в Польше, начиная с ХVIII в., начиная с обожаемого Русью Суворова? Вспомним, графа М. Муравьёва, «подавителя» одного из польских восстаний (он ведь проходил по делу о декабристах, но оказался не сильно замешан, а посему помилован и впоследствии сделал хорошую карьеру, и обласкан был, и орденами не обделён, в том числе – за польские дела) и его знаменитую фразу: «Я не из тех Муравьёвых, которых вешают, а из тех, которые вешают!» Не отказывали мы себе, ох! не отказывали в таких имперских удовольствиях! И при этом хотим, чтобы поляки об этом забыли и нас любили! Мы так обожаем требовать (от других!) христианского (К НАМ, ЛЮБИМЫМ!) отношения: и забвения грехов наших и всепрощения и т.д. и т.п. Забываем, что христианин, кто бы он там ни был – православный ли, католик, протестант – должен предъявлять счёт, прежде всего, СЕБЕ САМОМУ, НАЧИНАТЬ СЕБЯ, а уж ПОТОМ, если вдруг обнаружишь, что ты такой белый и пушистый, укорять других (забывая Христово: «Не судите, да не судимы будете»).

А гений русской культуры Пушкин, перед которым я преклоняюсь, но который сдуру (иначе не скажешь) воспел одно из этих кровопусканий (1830 г.)? Ведь сделал он это так бездарно, топорно и грубо (несоразмерно своему гению и вселенской душе), что от него отвернулись многие друзья (пусть на время), отвернулся (пусть на время) даже его ближайший друг Вяземский, для которого Польша была не абстракцией, как для Александра Сергеевича, а великой (по сравнению с тогдашними нами) европейской цивилизацией, до которой России было тогда так ещё далеко: Вяземский там служил, и у него там были друзья... А Катынь?.. Список большой…

Зачем я обо всём этом? А затем, что побольше бы нам смирения и покаяния, тогда и любви было бы побольше, и в нашем Отечестве, и к ближним соотечественникам, и христианской любви ну хотя бы к христианским народам, тем более – братским! Тем более – к таким, до которых нам и сейчас во многих отношениях пока далеко! Тогда и житие Ивонны оставило бы в нашем сознании более глубокий след. И вспомнили бы мы, например, такую «мелочь»: чему научился (но не до конца) у польской героини Юлии Борисовой в «Варшавской мелодии» наш советский парень, такой милый, добрый, но недотёпа, но немножко недовоспитанный страной давно победившего социализма (победившего в нас ЧТО?), этот чудесный, но неотёсанный герой Ульянова, которого мы все помним и любим, но которому не хватало именно воспитанности, чуткости, да и самоотверженности в решающую минуту – многого того, что поляки не успели растерять на пути к светлому будущему, того, чего оказалось побольше в хрупкой героине Юлии Борисовой, того, что я с удивлением открывал в редко встречавшихся мне поляках, в студенческие и послестуденческие годы …

Например, давным-давно, на Стромынке (это был студенческий городок, построенный ещё до Отечественной войны, а я в нём оказался в 60-е гг.) я познакомился с Владеком, ухажёром моей соседки по «общаге» (впоследствии он стал её мужем), и меня поразила его воспитанность, манера держаться за столом, по-рыцарски относиться к даме и т.п. Мне до него, выросшего в рабочем посёлке ХТЗ, было далеко… Узнав, что он из специфической семьи (его отец умудрился в Польше, при социализме, ТОРГОВАТЬ ЗЕМЛЁЙ!!! – под видом аренды – кажется они там ухитрились не отменить ДО КОНЦА земельную собственность), я решил, что он – из шляхтичей, откуда и манеры прихватил… Оказалось, что это – не совсем так: позже я встречал других поляков – сугубо рабоче-крестьянских, но оказалось, что В ПОЛЬШЕ НЕ УДАЛОСЬ – точнее, просто не успели – РАЗРУШИТЬ ИЕРАРХИЧЕСКУЮ СИСТЕМУ ЦЕННОСТЕЙ, вследствие чего те, кто попадал, ну хотя бы в университетскую среду (пусть даже СНИЗУ), начинали тянуться ВВЕРХ, ориентируясь на интеллектуальную элиту, её манеры, её ценности, привычки: целовали ручки дамам (представляете наших «дам»: как они шарахались от всего этого!). А у нас на этом «ВЕРХУ» оказалось столько жлобья (а сейчас – ещё больше!), что именно оно стало задавать тон, диктовать манеры и моду: если нарком (министр) матерится по селектору на всю страну, то уже никто не стесняется материться «на местах» – от мастера до директора…
И этот совковый шлейф не только тянется за нами в ХХI в., но, с приходом новых русских, стал ещё длиннее и пышнее: спокойно матерятся на радиостанциях (послушайте FM) и даже на телеканалах…

Так что, опять же: вместо того, чтобы рассуждать о нашей СВЕРХДУХОВНОСТИ, о ВСЕЛЕНСКОЙ МИССИИ ВЕЛИКОГО РУССКОГО НАРОДА, побольше бы нам смирения и покаяния, тогда и любви было бы побольше, и в нашем Отечестве и к нашим соседям по истории и территории, - к тем же полякам и их искусству!

Елена Шипак
16 May 2012 20:14
мы тоже смотрели этот спектакль(несколько раз) - он поразил нас своим смыслом, необычностью, особенным мышлением, загадкой...

очень понравились нам Мария Бердинских, Марина Есипенко, Леонид Громов, Ефим Шифрин и Елизавета Арзамасова.


на мой взгляд - замечательный спектакль...)))