К мечте на алых парусах

Дата публикации: 8 февраля 2010

Автор: Любовь Лебедина

Издание: Трибуна

В начале этого года три ведущих столичных театра порадовали москвичей своими премьерами, на которые билеты не достать. Это Вахтанговский театр с «Маскарадом» Михаила Лермонтова, имени Моссовета «Царство отца и сына» Алексея Толстого и Молодежный театр с инсценировкой Александра Грина «Алые паруса».
Все это — русская классика и зрительский бум — вполне объяснимо: людям наскучило смотреть разные подделки и кухонные истории, их душа требует чего-то большего, над чем можно задуматься, найти ответы, почему все так вывернулось наизнанку. И, конечно, больше всех задают вопросы молодые максималисты. Не та агрессивно настроенная молодежь, которой нас пугают в телесериале «Школа», а другая (не думаю, что она составляет меньшинство), до отказа заполняющая зал Молодежного театра на «Алых парусах». И пусть не все мальчишки и девчонки читали повесть Александра Грина и уж тем более смотрели фильм, но они жаждут чуда, музыка дальних странствий звучит внутри каждого из них. И когда песни Максима Дунаевского на стихи Михаила Бартенева захватывают зал с первых аккордов спектакля, то все становится ясно: обманом тут не пахнет, развесистой клюквы тут нет.
Жанр мюзикла, пожалуй, самый сложный в драматическом театре, не случайно Алексей Бородин работал над спектаклем около двух лет, при том, что труппа молодая, а значит, энергичная, пластичная, рисковая, готовая выполнять самые сложные трюки. Лично у меня сердце обрывалось, когда морские «волки» скатывались вниз по вертикальному настилу затонувшего корабля или карабкались без страховки по канатам вверх. Именно они олицетворяли неукротимую стихию океана, яростную схватку жизни и смерти. Без этого история «чокнутой» пацанки Ассоль могла бы показаться слащавой сказочкой с убаюкивающим финалом, поскольку капитан Грей все-таки приплыл к ней. Но Бородин понимал: опереточные муси-пуси тут не пройдут, здесь нужен драйв, обнаженные нервы и неимоверно трудный путь Ассоль (Рамиля Искандер) к счастью. В бесконечно повторяющемся музыкальном куплете есть такие слова: «Надо жить, пока не устал, / Надо любить, пока не остыл». И это в духе современной молодежи, летящей к своей цели на алых парусах.
«Маскарад» Лермонтова тоже проходят в школе и наверняка пишут сочинения на тему «лишнего человека», но попробуй кого-то затянуть на спектакль с таким названием — дудки. А тут вдруг аншлаг в Вахтанговском театре. Почему?
Кто-то будет утверждать, что секрет успеха кроется в оригинальном режиссерском прочтении зачитанной до дыр пьесы. А также в художественной форме спектакля, сотканной из звуков хачатуряновского вальса, падающего снега, огромных ледяных шаров, увеличивающихся в размерах по мере того как Арбенин разрывает союз с добродетелью и возвращается в логово игроков, играющих с судьбой и смертью. Другой же увидит в Евгении Князеве врожденного Арбенина, явившегося из XIX века. Уж что-что, а смокинг и цилиндр этот актер умеет носить и облекать поэтический текст в разговорную речь тоже умеет, оправдывая убийство Нины своей поруганной честью. Вместе с тем для Туманиса важен был не только злой гений. В первую очередь он хотел обратить внимание на общество, где произрастают цветы зла. Именно поэтому режиссер делает акцент на жизни, где деньги значат все, а сострадание ничто, где мертвец, брошенный в Неву, всплывает, как поплавок, а оклеветанная Нина превращается в статую. Таким образом, мистика переплетается с иронией, и это ложится на провокационный стиль письма Лермонтова, отвечает игровой стихии вахтанговцев, способных одновременно смеяться и грустить, возвышать и опускать до анекдота.
На Руси давно так повелось, что жертва приносилась во благо большинства, а дальше оправдывалось тем, что так было угодно Богу. Поэтому чего уж спрашивать с царей, для них страдания — в порядке вещей, а человек — букашка. Эту тему прекрасно разработал в своей трилогии Алексей Толстой. (По-видимому, те, кто так ополчился на фильм Лунгина «Царь», не читали русского классика, а то бы и его пригвоздили к позорному столбу.) Тем не менее эта тема продолжает волновать художников, особенно сегодня, когда вопрос с национальной идеей остается открытым.
Театр Моссовета, где в свое время тоже шел «Маскарад» с гениальным Мор-двиновым, решил на свой страх и риск воплотить сценарий Юрия Еремина (он же режиссер) по драматическим произведениям Алексея Толстого, дав ему весьма символическое название «Царство отца и сына». В результате получилась историческая притча о грозном царе Иоанне IV и его безвольном сыне Федоре. Одним словом, не везло России на царей, отсюда и смуты разрывали страну, и в Думе согласия не было, а за все это расплачивался народ. Мысль, скажем так, не новая, но режиссер и не думал делать какие-то открытия в этом плане, ему важно было другое — показать темное царство вечных предательств, измен, обманов, где целование креста ничего не значит. Одним словом, грешили и каялись, каялись и грешили. Не случайно вся сцена одета в черный бархат, и члены боярской Думы тоже носят черные кафтаны. Во втором акте, когда на трон восходит царь Федор, персонажи облачаются в белые одежды, но от этого характер заговоров не меняется, только теперь легче обманывать доверчивого царя, желающего править по совести.
Виктор Сухоруков блистательно сыграл неприспособленного для власти человека, он один из тех, кто верит в возмездие и добро. О таких говорят: агнец Божий. Поэтому ему нет места среди стервятников, и потому его презирают и не признают, гонят и травят, клевещут и хотят лишить единственной опоры — верной жены Аринушки (Екатерина Гусева). Прекрасно решена сцена, когда бояре хотят отнять царицу у немощного Федора. Маленький Сухоруков вырастает на наших глазах в великана, он страшен в гневе и за себя не отвечает. После чего сажает Ирину на трон и катает по залу, как довольный ребенок, добившийся своего. Вообще-то в этом спектакле масса интересных актерских работ. Создается такое впечатление, что артисты соскучились по масштабным ролям и теперь получают кайф от игры. В совершенно неожиданном качестве юродствующего царя выступил Александр Яцко. Перепады настроений Иоанна настолько разительны, а сумасшедший блеск в глазах настолько достоверен, что, кажется, актер перешел условную черту, отделяющую его от образа. Уж очень это правдоподобно. Честно сказать, давненько я не видела такой самоотдачи, такого актерского ансамбля, когда неподдельными чувствами пропитан сам воздух. Зал это ощущает и отвечает тем же.