Григорий Антипенко: «Мне мало одной жизни»

Дата публикации: 1 декабря 2014

Автор: Алла Шевелева

Издание: Театральная афиша

Григорий Антипенко:

«Мне мало одной жизни»

 Актер театра и кино Григорий Антипенко меньше всего похож на комический образ самоуверенного бизнесмена Андрея Жданова, которого он сыграл в 2005 году в сериале «Не родись красивой». Пройдя нелегкий путь от студента биофака, монтировщика сцены в «Сатириконе» к актеру, играющему мировой театральный репертуар, Антипенко не перестает ставить перед собой сложнейшие задачи, покоряя все новые и новые вершины. Не стань Антипенко актером, наверняка он бы выбрал судьбу путешественника, повторил бы путь Федора Конюхова, постоянно и в одиночку бороздящего моря и путешествующего по всему свету.

Альпинист с 17-летним стажем, Антипенко придерживается мнения, что в творчестве, как при восхождении, нельзя халтурить и хитрить. Сорваться вниз гораздо проще, чем удержаться на головокружительной высоте, но надо идти вперед и вверх. Завоеванные им пики способны вызвать зависть коллег: Орфей, Язон, Отелло, Беня Крик. Новой вершиной, которую в честь своего 40-летнего юбилея взялся покорить актер, стала заглавная роль в спектакле «Сирано де Бержерак» в постановке Павла Сафонова в Театре на Малой Бронной.

 

– Что послужило причиной того, что свободный художник Григорий Антипенко вдруг бросил якорь в Театре им. Евг. Вахтангова?

– Римас Владимирович позвал меня в труппу театра, когда выпускался спектакль «Отелло». Безусловно, я не мог отказаться от такого лестного предложения, тем более что меня пригласили уже как взрослого актера, со своим уже сложившимся представлением о принципах и творческой свободе.

– О каких принципах идет речь?

– Я категорически против насилия. Меня нельзя заставить делать что бы то ни было хотя бы потому, что я и слово «заставить» – понятия несовместимые. Меня можно только заинтересовать, в крайнем случае со мной можно вежливо договориться. В кино и театре всегда видно, когда актер делает то, что ему не нравится. Поэтому это один из основополагающих принципов, которому я следую и в жизни, и в творчестве.

– Первой вашей работой в Теат­ре им. Вахтангова в качестве приглашенного артиста стал Язон?

– Благодаря Юлии Рутберг. С тех пор как Юлия сыграла мою маму в спектакле «Пигмалион» режиссера Павла Сафонова, она продолжает по-матерински заботиться обо мне и в Вахтанговском театре. Поэтому я очень благодарен ей и за это приглашение в частности. Вся сцена Язона – это фактически 25-минутный монолог, который я учил на берегах Адриатики, сравнительно недалеко от того места, где происходит действие пьесы. Поэтому вся эта история пропитана для меня вполне реальным воздухом Средиземного моря, что, надеюсь, передается и зрителю.

– Чем вам был интересен Язон, ведь все-таки «Медея» – это спектакль про Медею.

– Нет, «Медея» – это спектакль про взаимоотношения этих двух эпических личностей. И поверьте, 25 минут монолога – достаточно для того, чтобы во всех нюансах рассказать о своем герое и об этой сложнейшей трагической коллизии между мужчиной и женщиной, где Язон не оправдывается, а пытается объяснить. В этой истории нет правых и виноватых.

– Во время репетиций роли «Палестинца» в спектакле «Улыбнись нам, Господи» вы быстро нашли общий язык с Римасом Туминасом?

– Было бы самонадеянным считать, что я нашел с ним общий язык. В совместной работе над ролью я только имел возможность познакомиться с его методом работы. Театр Туминаса – это театр одного режиссера. Предложения актеров, как правило, им не принимаются, потому что он заранее знает, каким должен быть спектакль. Может быть, где-то в случайной пробе он скажет «вот-вот, так хорошо», но он не будет просить вас об импровизации – напротив, покажет все сам, вплоть до интонаций. У него есть абсолютно четкая картина в голове, как должен выглядеть спектакль. Находясь внутри репетиционного процесса, я наблюдал за тем, как шьется полотно этого великого спектакля. А я убежден, что это великий спектакль, как все его работы.

– О дальнейших совместных планах вы говорили?

– Римас Владимирович – загадочная личность. О его планах не знает никто. Иногда создается впечатление, что и он сам не знает. Но интрига будущей совместной работы висит в воздухе. Надеюсь...

– Вы пришли в профессию довольно поздно. Это был осмысленный шаг человека, долго искавшего себя?

– Зная меня прошлого, никто бы никогда не сказал, что я вообще смогу выйти на сцену в качестве артиста. Я прошел долгий путь от бесформенного полена к актеру, которого приглашают играть главные роли. Это требовало постоянной работы над собой, но неизменно приносило удовольствие. Бывает, что заходишь в тупик, кажется беспросветный, но вечером выходишь на сцену и понимаешь, что другой профессии для себя не представляешь.

– Если говорить о сложных физических затратах, сразу вспоминается пластический спектакль «Отелло», в котором вы играете заглавную роль. Долго размышляли, прежде чем дать Анжелике Холиной согласие?

– От таких ролей не отказываются. Проблема была в том, что я никогда не танцевал в своей жизни, если не считать весьма посредственных проб в Щукинском училище. Для меня это было равносильно поступлению в хореографическую школу без необходимых данных. Поэтому вся заслуга того, что этот спектакль случился с моим участием, принадлежит Анжелике Холиной, которая умудрилась весь процесс обучения и убеждения меня в том, что это будет хорошо, вложить в один месяц.

– То, что вам досталась партнерша с балетной подготовкой, помогало или мешало?

– Сейчас, безусловно, помогает. И я очень благодарен ей за поддержку. Но было время, когда я страшно комплексовал, что подведу своих значительно более талантливых в этой области партнеров. Если бы не Оля Лерман, Витя Добронравов, Паша Тэхэда Кардэнас и другие участники спектакля, этого события вообще не произошло бы. Анжелике удалось так искусно сбалансировать возможности актеров в этой постановке, что у зрителей не возникает сомнений в профессионализме исполнителей. Она прекрасно понимала, что у меня нет техники и из воздуха ее не возьмешь, и терпеливо ждала, когда я буду готов, и верила. Для меня было очень лестно, когда после премьеры ко мне подошел художественный руководитель моего курса Родион Юрьевич Овчинников и похвалил за то, что я не боюсь экспериментировать и заходить в зоны заведомого дискомфорта.

– Выходит, что вы намеренно стремитесь к дискомфорту?

– Я не выношу тишины. Мне необходимо, чтобы вокруг кипела жизнь. Недаром в детстве я увлекался пиротехникой. В то время в магазинах можно было купить только бенгальские огни и пистоны для игрушечных пистолетов, поэтому все приходилось делать собственноручно. Не буду рассказывать о технологии, чтобы это не служило примером подрастающему поколению, но в комфортные 1980-е не было другого способа расшевелить пространство вокруг себя.

– Именно этот пункт вашей биографии в интернете называется «испытывал любовь к естественным наукам»?

– Нет, речь идет о биологии. Я с детства мечтал поступить на биофак, что и привело меня в свою очередь в фармацевтическое училище, дабы немного подтянуть химию. Но по иронии судьбы именно в этом училище, сидя за столом в белом халате и развешивая порошки, я окончательно убедился, что аналитическая работа не для меня. Я бы, наверное, мог стать журналистом-естествоиспытателем и вести какую-нибудь программу о животных, но канала Discovery в нашей стране тогда еще не было.

– И это увлечение биологией вылилось в любовь к альпинизму?

– Скорее любовь к природе в целом подтолкнула меня однажды пойти в первый мой туристический поход по горам Крыма. Можно сказать, что с этого полуострова все и началось.

– Сколько лет вы занимаетесь альпинизмом?

– С 1997 года. Хотя были остановки, перерывы, иногда даже по году. Но это не проходящая потребность. Даже когда происходили чрезвычайные ситуации, срывы, холодные ночевки и прочие экстремальные радости, все равно спустя год возникало неизменное желание обновить снаряжение, придумать себе новую вершину и – «вперед и вверх, а там…». Это не адреналин и не экстрим, как думают многие. Альпинизм – это философия. Каждая экспедиция в горы – это красивый рассказ, полноценная история, а иногда даже роман. Там за две недели удается испытать столько эмоций, сколько, может быть, один человек проживает за всю свою жизнь. Каждый день, каждая минута – это новые события и мысли, новое ощущение мира.

Помню, на прослушивании в институте Павел Любимцев спросил меня: «Зачем вы идете в профессию?» На что я, несмотря на стресс и юный возраст, неожиданно дал очень точный ответ: «Мне мало одной жизни». Горы и театр дают мне возможность прожить столько жизней, сколько захочется.

– Спектакль «Сирано де Бержерак» в Театре на Малой Бронной в постановке Павла Сафонова стал подарком, который вы преподнесли себе к 40-летию?

– В итоге получилось, что сделал себе подарок, хотя я понятия не имею, какая судьба ожидает этот спектакль. Мне даже не важно, как он будет воспринят. Главное, что я по-честному пытаюсь сыграть эту роль и использую все свои внутренние ресурсы. Чем хороша актерская профессия – совершенствоваться можно бесконечно. Нет предела. Это космос, где можно достичь такого уровня мастерства, когда можно нести информацию одним лишь появлением на сцене, обходясь без слов. Правда, это та вершина, которой могут достигнуть только единицы.

– Получается, если занимаешься актерской профессией, то предполагаешь, что тебе дано развить свой потенциал и дойти до самого высокого уровня?

– Конечно, иначе нельзя. Я перфекционист, постоянно собой недоволен и постоянно стремлюсь к совершенству. Периодически я себя останавливаю в своей самокритике, чтобы совсем не загнаться. Напоминаю себе, что есть и успехи, иначе мне бы не предлагали роли, не делали на меня ставку. Во всем должна быть мера, и в самокритике тоже.

– Вам не кажется, что пьеса Ростана сильно устарела?

– Классика не стареет.

– О чем «Сирано»?

– О любви. Согласитесь, разве эта тема может устареть?

– Вы определились для себя, кто ваш герой – поэт или борец?

– Он больше, чем поэт. Не зря и у меня, и у Паши Сафонова возникали во время репетиций ассоциации с Высоцким. Сирано – это человек с жесткой нравственной позицией по отношению и к себе, и к обществу, и к любви. Он не идет на компромиссы и сжигает себя именно по этой причине.

– Разве эта пьеса не про комплексы?

– Безусловно, и про них тоже. Но именно благодаря комплексам тема становится такой острой. Если бы у Сирано не было изъянов, то и не было бы такой глубокой души. Преодолевая комплексы, человек стремится к совершенству.

– У вас будет нос?

– Будет огромный гипертрофированный нос. Не приклеенный, имитирующий настоящий, а инородное тело на лице, подчеркивающее асоциальность моего героя, ведь наш спектакль о неудобном человеке, не вписывающемся в систему, выбивающемся из общей картины своей искренностью и ранимостью. На его фоне остальные превращаются в успешных снобов с фальшивыми улыбками, деланной уверенностью в себе и убежденностью, что в этой жизни можно купить абсолютно все. Это противопоставление – еще одно доказательство вечной актуальности пьесы Ростана.

– Получается, Сирано готов уступить любимую женщину из-за своего благородства, желая ей счастья?

– Да, именно так. Мы упростили бы смысл пьесы, если бы представляли его игроком, талантливым шахматистом, играющим человеческими судьбами. Нет, он безрассудный, гениальный художник, которому дано все, кроме внешней красоты. Речь идет о его эстетическом восприятии мира. Он сознательно отказывается от Роксаны, не считая, что его союз с ней может быть гармоничным.

– Вам как актеру маска дает преимущество? За нее можно спрятаться или, наоборот, она диктует некие рамки?

– Маска дает простор для фантазии, потому что в ней можно почудачить. Но подлинные чувства и эмоции за ней не спрячешь: без них не может быть спектакля.

– Вы привыкали к носу, он вам мешал?

– Как ни странно, нет. У меня у самого большой нос. Плюс три сантиметра не имеют принципиального значения.

– Вы впервые сталкиваетесь с поэтическим театром?

– Да, это мой первый опыт. Это непросто, но безумно интересно. Я сам в душе нереализованный поэт. В поэтическом тексте заложена громадная энергия. Безусловно, стоит колоссального труда овладеть мастерством владения словом. Но вы не представляете, какое удовольствие произносить эти строчки со сцены, в этом есть какая-то необъяснимая магия.

– Споры с режиссером возникали?

– Конечно. Поначалу у нас были абсолютно разные представления о том, как это может быть, каким должен быть Сирано. Мы с Пашей сложно репетировали и постоянно спорили. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что ситуация с «Отелло» повторяется. Чего было больше – неуверенности в себе или в режиссере, сейчас трудно сказать. Но все закончилось тем, что мы несколько часов очень громко обсуждали и пытались доказать друг другу преимущества двух переводов – Соловьева и Щепкиной-Куперник. Это было сродни разговору двух сумасшедших. И в один момент у меня случилось прозрение: я почувствовал, что где-то наверху этот спектакль уже нарисован, его состав, режиссер и мое исполнение уже существуют и глупо тратить время на попытки отказаться от уже свершившегося. После этого я стал идеальным, послушным актером и уже не мешал Паше воплощать все им задуманное.

– У вас есть свои ритуалы подготовки к роли?

– Они несильно отличаются от привычных ежедневных действий обычного человека: просыпаюсь, делаю физзарядку и чищу зубы. Но самое интересное в том, что в день спектакля я очень часто ловлю себя на мысли, может ли мой герой, которого мне предстоит сыграть сегодня, вести себя так, как веду себя я в этот день своей жизни. И, как ни странно, от чего-то приходится отказываться.

– Вы поступили на Высшие режиссерские курсы, но не стали получать диплом. Почему?

– Я недоучился – ушел в академический отпуск с сознанием того, что могу снимать кино и без диплома. В моем представлении режиссер – это прежде всего характер и необузданное желание снимать, до шизофрении. Как художник, который постоянно рисует, делает наброски в записную книжку, режиссер должен постоянно снимать на все подручные средства. Это его способ самовыражения. Если нет такой одержимости, не нужно идти в эту профессию или пока еще рано. Первичным должно быть воплощение замысла, а не стремление к деньгам и славе.

– Разве вы пришли в актерскую профессию не за славой?

– Нет, я пришел, потому что понял, что никакая другая профессия мне не подходит.